Неточные совпадения
—
Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все
видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!..
Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
— Нет, вы, я
вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более и более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот что скажу и опять повторю-с, что вы,
батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
— Родион Романович,
батюшка! Извините-с, — кинулся он к нему, — этак нельзя-с; пожалуйте-с… вам тут нечего… я и сам…
видите, какие сюрпризы!.. пожалуйте-с!..
Вижу,
вижу,
батюшка Родион Романович, смеетесь вы надо мною, что я, такой статский человек, все из военной истории примерчики подбираю.
— Оттого,
батюшка, что солнце идет навстречу месяцу и не
видит его, так и хмурится; а ужо, как завидит издали, так и просветлеет.
— Кабы
батюшка жив был и это
видел, то бы, даром, что ты господин, нагрел бы тебе шею.
— Да разве я не
вижу,
батюшка? Пора мне господ знать. Сызмальства в господах выросла. Ничего,
батюшка. Было бы здоровье, да совесть чиста.
― Решительно исправляетесь,
батюшка, приятно
видеть, ― сказал Катавасов, встречая Левина в маленькой гостиной. ― Я слышу звонок и думаю: не может быть, чтобы во-время… Ну что, каковы Черногорцы? По породе воины.
— Я
видела вашего
батюшку два раза и много слышала о нем, — продолжала она, — я очень рада с вами познакомиться.
— Ну, полно, полно, балагур. Вишь, барина мы с тобой беспокоим. Женю, небось… А ты,
батюшка, не гневись: дитятко,
видишь, малое, разуму не успело набраться.
— Да ты на недоуздках так их и выведи! — закричал ему вслед г-н Чернобай. — У меня,
батюшка, — продолжал он, ясно и кротко глядя мне в лицо, — не то, что у барышников, чтоб им пусто было! у них там имбири разные пойдут, соль, барда [От барды и соли лошадь скоро тучнеет. — Примеч. авт.], бог с ними совсем!.. А у меня, изволишь
видеть, все на ладони, без хитростей.
Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!» — «Нет,
батюшка, — отвечал почтительно Алексей, — я
вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться».
Вот в чем дело,
батюшка. За молитвы родителей наших, — нам, грешным, где б и умолить, — даровал нам Господь Митрофанушку. Мы все делали, чтоб он у нас стал таков, как изволишь его
видеть. Не угодно ль, мой
батюшка, взять на себя труд и посмотреть, как он у нас выучен?
Г-жа Простакова (Стародуму). Ну, мой
батюшка! Ты довольно
видел, каков Митрофанушка?
Г-жа Простакова.
Батюшка мой! Да что за радость и выучиться? Мы это
видим своими глазами в нашем краю. Кто посмышленее, того свои же братья тотчас выберут еще в какую-нибудь должность.
Г-жа Простакова. Бог вас знает, как вы нынче судите. У нас, бывало, всякий того и смотрит, что на покой. (Правдину.) Ты сам,
батюшка, других посмышленее, так сколько трудисся! Вот и теперь, сюда шедши, я
видела, что к тебе несут какой-то пакет.
Митрофан. Лишь стану засыпать, то и
вижу, будто ты, матушка, изволишь бить
батюшку.
Савельич крякнул и стал объясняться. «Это,
батюшка, изволишь
видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями…»
«Стой! стой!» — раздался голос, слишком мне знакомый, — и я
увидел Савельича, бежавшего нам навстречу. Пугачев велел остановиться. «
Батюшка, Петр Андреич! — кричал дядька. — Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен…» — «А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев. — Опять бог дал свидеться. Ну, садись на облучок».
Марья Ивановна принята была моими родителями с тем искренним радушием, которое отличало людей старого века. Они
видели благодать божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту. Вскоре они к ней искренно привязались, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить. Моя любовь уже не казалась
батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала, чтоб ее Петруша женился на милой капитанской дочке.
—
Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он
видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда.
Громада разошлась спокойно, но бригадир крепко задумался.
Видит и сам, что Аленка всему злу заводчица, а расстаться с ней не может. Послал за
батюшкой, думая в беседе с ним найти утешение, но тот еще больше обеспокоил, рассказавши историю об Ахаве и Иезавели.
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но,
увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши известие, что
батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
— В Сицилию!
Батюшка, ваше превосходительство, — потерялся штабс-капитан, — да ведь вы
видели! — обвел он обеими руками кругом, указывая на свою обстановку, — а маменька-то, а семейство-то?
Нечаянно
увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне и, Боже, сколь обрадовался, так и кинулся ко мне: «
Батюшка, барин, вы ли это?
—
Батюшка, Дмитрий Федорыч! Вас ли вновь
видим?
— Я одновà
видела, как в волостном мужика драли. Меня к старшине
батюшка свекор послал, пришла я, а он, глядь… — начала сторожиха длинную историю.
— Учи,
батюшка, — сказал он, — пока они спят. Никто не
увидит, а завтра будешь знать лучше их: что они в самом деле обижают тебя, сироту!
— Слышал я, государь мой, — говорил он однажды, — что братец ваш еще кавалерию изволил получить. Стар,
батюшка, становлюсь, скоро богу душу отдам, а ведь не сподобил меня господь
видеть братца в кавалерии, хоть бы раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях!
—
Батюшка! — выла Петровна, протягивая одну руку к нему, а другой держась за голову. — Верно,
батюшка, вру ведь я! Иду я, а к вашему забору следы, и снег обмят в одном месте, я через забор и заглянула, и
вижу — лежит он…
— Мудрено что-то, — вздыхала Марья Степановна. — Не пойму я этого Сережу… Нету в нем чего-то, характеру недостает: собирается-собирается куда-нибудь, а глядишь — попал в другое место. Теперь вот тоже относительно Нади: как будто она ему нравится и как будто он ее даже боится… Легкое ли место — такому мужчине какой-нибудь девчонки бояться! И она тоже мудрит над ним… Я уж
вижу ее насквозь: вся в родимого
батюшку пошла, слова спросту не молвит.
— И вот,
видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай,
батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.
Батюшка, отец родной, помоги, спаси, в ноги поклонюсь!» Старик,
вижу, высокий, седой, суровый, — страшный старик.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да
увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «
Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
—
Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову и поднимая кверху бутылку. — Стоит только захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай,
батюшки!.. Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
— Святой, матушка, — сказал волостной голова. — По вере подает исцеления во всяких болезнях и недугах. Вон он,
батюшка, в самом-то заду долины, где угоры-то сходятся.
Видите часовенку?.. Возле самого Святого ключа она поставлена. Тут и гробница преподобного Фотина.
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после
батюшки покойника осталось, не
увидишь, как все уплывет.
Вот и Егорку спроси, да и Ванька с Петряйкой солгать не дадут — и они тоже
видели…»
Батюшки светы!..
— Когда бы прогнал, денег бы не дал, долгов не скостил бы [Скостил — сложил с костей долой (на счетах), то же, что похерил, уничтожил, сквитал.], — в сильном смущеньи отвечал отцу Алексей. — Сам
видел,
батюшка, какую сумму препоручил он мне.
И сведает про меня сам
батюшка, пожелает
видеть самолично…
И вдруг
видит: из-за угла выходят на улицу две женщины, обе в черных сарафанах, обе крыты большими черными платками в роспуск… «
Батюшки светы! Мать Манефа с Аркадией».
Проснулся купец, а вдруг опомниться не может: всю ночь
видел он во сне дочерей своих любезныих, хорошиих и пригожиих, и
видел он дочерей своих старшиих: старшую и середнюю, что они веселым-веселехоньки, а печальна одна дочь меньшая, любимая; что у старшей и середней дочери есть женихи богатые и что сбираются они выйти замуж, не дождавшись его благословения отцовского; меньшая же дочь любимая, красавица писаная, о женихах и слышать не хочет, покуда не воротится ее родимый
батюшка; и стало у него на душе и радошно и не радошно.
Тетушка Татьяна Степановна разливала налимью уху из огромной кастрюли и, накладывая груды икры и печенок, приговаривала: «Покушайте, матушка, братец, сестрица, икорки-то и печеночек-то, ведь как батюшка-то любил их…» — и я сам
видел, как слезы у ней капали в тарелку.
Дедушка пошел в свою горницу, и я слышал, как бабушка, идя за ним, говорила: «Вот,
батюшка, сам
видишь.
Пишет она письмо к своему
батюшке родимому и сестрицам своим любезныим: «Не плачьте обо мне, не горюйте, я живу во дворце у зверя лесного, чуда морского, как королевишна; самого его не
вижу и не слышу, а пишет он ко мне на стене беломраморной словесами огненными, и знает он все, что у меня на мысли, и тое ж минутою все исполняет, и не хочет он называться господином моим, а меня называет госпожою своей».
— То-то, я ведь не утерплю, спрошу эту мадам, где она своего мужа дела? Я его мальчиком знала и любила. Я не могу,
видя ее, лишить себя случая дать ей давно следующую пощечину. Так лучше,
батюшка, и не зови меня.
— А вот,
видишь, на квартиру,
батюшка, переезжаем.
—
Батюшка, граф, родимый мой, вас ли я
вижу… — раздался голос Настасьи Федоровны, лежавшей на постели.
— На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться на ее могиле и случайно
увидел вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего
батюшки, кругом не было ни души, я положительно растерялся и, не зная, что делать, взял и принес вас сюда, так как на дворе дождь…
— Ой,
батюшки! — вопил он. — Ой, матушки! Ох, света белого не
вижу!